1. «Конструктивистская напряженность»
Александру Ахиезеру принадлежат основные социокультурные характеристики урбанизации в России. Их достаточно много. Напомню только некоторые из них, наиболее существенные для нашего разговора:
«1. Слабость развития урбанистической культуры, слабость творческого потенциала урбанизации, которая является в истории импульсом для развития общества, каждого человека. Формирование ее двуединого механизма не достигло завершающей стадии, когда урбанизация становится мощной движущей силой развития городской цивилизации современного общества…
3. Раскол отношений города и деревни, что выражались в угрозе распада базисных интересов общества, в хронической неспособности наладить по сей день механизм «смычки города и деревни», в неспособности общества сформировать органическое взаимопроникновение города и деревни, как культурное, так и хозяйственно-экономическое.
4. Урбанизация, напряжение урбанизированной городской культуры (конструктивная напряженность) не смогли достигнуть уровня, способного создать культурную основу для интенсификации сельского хозяйства, для его качественного перелома…
8. Слабость городов как центров интеллектуализации общества, как субъектов осевого времени.
10. Административное вмешательство в развитие поселений приводило к разбалансированию развития общества между юридически или фактически принадлежащей стране территорией и развитием городов, вообще сбалансированным расселением (например, перенаселенность в городах могла сочетаться с обезлюдением межгородских пространств, что проявилось, в частности, в недостаточном количестве городов для подъема межгородских территорий…
Эта слабость городов в качестве синтеза, необходимого для культурной интеграции, подъема территорий противостоит опыту Запада, где еще в начале Нового времени «структурным стержнем Запада» оказался пояс земель, где преобладали союзы городов (балтийская Ганза, Фландрия, Швейцария, итальянский Север)…»
Этот текст А. Ахиезера опубликован в 2006 году в книге «Труды», в том ее разделе, который озаглавлен «Специфика российской истории» (стр.38-40) и несколько дальше (стр.42) он пишет: «Каждое общество воспроизводится через воспроизводство «конструктивной напряженности», т.е. культурно-содержательной направленности мышления и деятельности любого субъекта на утверждение ценностей общества…»
Я не буду останавливаться здесь на сопоставлении того, что Ахиезер называет «конструктивной напряженностью» и как он ее определяет через мышление и деятельность, и моего определения тектоники, (в том числе и как «мышление и деятельность в материале») и углубляться в обсуждение тектонического содержания конструктивистского метода.
Я хотел бы сосредоточиться здесь на показе возможностей и отдаленных следствий конструктивистской методологии применительно к обсуждению урбанистической проблематики, поскольку есть основания соглашаться с Ахиезером в том, что проблемы урбанизации (в том самом широком диапазоне содержания этого понятия) еще далеки от своего благополучного разрешения.
Для этого нам вновь придется вернуться на 80-85 лет назад и вспомнить основные «фрагменты» конфликта концепций урбанистов и дезурбанистов в 1920-х годах.
Исторические события тех лет и то, как формировались реальные тенденции (урбанистические и дезурбанизма) изложены в двухтомнике С.О. Хан-Магомедова. При этом С.О., как впрочем, это у него всегда принято, достаточно беспристрастно, как бы отстраненно, реконструирует общую картину непростых взаимоотношений, сложившихся в ОСА к этому времени. И я думаю, что расслоение участников Объединения на приверженцев системы соцрасселения и дезурбанистов, – скорее следствие этого процесса, нежели его причина. Но это ближе к финалу этих событий. А в начале? Для меня очень важно, что формирование «лабораторного эксперимента» по осмыслению двух концептуально разных подходов к организации системы расселения: урбанизированной, так как ее интерпретировал Сабсович, и дезурбанистской, в понимании Охитовича, на первых этапах ее формирования, происходило в границах «конструктивного напряжения».
Надо зафиксировать, что на этот эксперимент пошли именно лидеры ОСА: А. Веснин и М. Гинзбург, взяв на себя вполне жестко регламентированные ролевые функции. Первый стал лидером урбанистического направления, а второй – представлял интересы дезурбанизма. Конструктивистский метод заработал в полной мере.
А дальше Селим Омарович не просто описывает, как дискутировали между собой не только представители и лидеры этих течений, но и приводит факты, позволяющие понять, на мой взгляд, истинную картину происходившего в те годы.
Здесь нужно сделать одну очень важную оговорку. Мы обсуждаем взаимоотношения между урбанистами и дезурбанистами сегодня, спустя 15 лет бытования в постсоветском пространстве. Это одна сторона дела и следствие ее – социоэкономические концепции Сабсовича и его оппонента воспринимаются теперь совсем на другом интеллектуальном фоне, нежели это было возможно (доступно), скажем, четверть века назад.
С другой стороны, нельзя не зафиксировать внимание на том, что за это время в мире опубликовано великое множество книг и других крупных работ о методологии конструктивизма и о роли в его становлении архитектуры советского авангарда (о котором они знают, нелишне будет отметить, в основном по работам С.О. Хан-Магомедова).
На этом фоне концепции соцгорода и дезурбанизма из сегодняшнего дня воспринимаются полноценно, только «поменявшись местами». Строго говоря, идеи Сабсовича лимитировать развитие городов малой численностью 30-50 тыс.жителей (уже тогда, кстати, не могли понять, каким образом ограничивать, лимитировать численность населения в них), в предлагаемой им логике приводили к тому, что речь шла не столько о городах, сколько о рабочих поселках (слободах) при крупном производстве. Исторические города просто выпадали из такого рассмотрения. Они, равно как и крупные города становились скорее исключением из правила, поскольку практически не участвовали в сложении вновь обретаемой системы урбанизации
Дезурбанисты были ближе к идеям подлинной урбанизации в организации пространства. У меня складывается впечатление, что лидеры течений понимали это и не зря в редакции журнала СА было принято решение отдать целый номер под изложение концепции дезурбанистов. Закономерно парный ему выпуск журнала с предъявлением позиции «урбанистов» не вышел в свет.
Несколько дополнительных штрихов: в статье, оценивающей деятельность дезурбанистов с точки зрения их оппонентов, нет ни конфронтации, ни критики, ни дискуссии.
В теоретических «тезисах» противостояние дезурбанистов и их оппонентов не прочитывается. Если оно и возникает, то только при обсуждении проектов, а, главное, в разном восприятии актуальности времени.
Основная группа членов Общества современных архитекторов озабочена реализацией идей градоформирования уже сегодня, немедля. Дезурбанисты работают на будущее, допуская необходимость переходного периода в то время, когда подлинно урбанистические идеи станут актуальны.
Строго говоря, между ними не было и не могло быть конфликта, так как они работали на разное время, полноценно дополняя друг друга. Их наработки, при желании, методически легко «складывались». «Линейный город» дезурбанистов мог вобрать в себя соответствующим образом сформированную систему соцгородов – поселков при производствах.
Секция социалистического расселения (дезурабанисты) для переходного периода предложила четыре основных принципиально различных способа планировки, каждый из которых был обозначен своим термином: «дизурбанистическая», «децентрическая», «ацентрическая», «дисперсивная». При этом, как пишет С.О., «первые три типа планировки определялись как переходные, а четвертый – как последовательно социалистический».
Этот последний тип планировки – «дисперсивный» (собственно социалистический) предназначался для районов, где можно было организовать объединение интересов сельского хозяйства и производства и тем самым озаботиться преодолением противоречий и разночтений в качестве сельской и городской жизни. (На что обращал внимание в одном из своих тезисов А. Ахиезер).
В докладе заказчика работ Секции – Президиума Госплана – эти четыре типа планировки прозвучали несколько мягче и информативнее: «первый тип – это экономический район или, вернее, микрорайон, причем, каждый район имеет свою определенную физиономию, которая у разных районов бывает различна.
Второй тип: сейчас и американцы, и наши строители строят нам предприятия – гиганты, да и старые наши гиганты, которые пользуются еще старой техникой, мы их разгрузить не можем…
Третий тип – для регионов чисто добывающих, где нет центров.
Самый последний тип – это когда добывающий район делается одновременно и центром обработки… Это уже планировка дисперсная» (С.О. Хан-Магомедов, том 2, стр.220).
Я не собираюсь здесь анализировать предлагаемые планировки. Отмечу только, что их четыре, и это дает основание говорить об объемлющей целостности методологического подхода к формированию концепции дезурбанистов в границах их собственно архитектурно-строительной деятельности. Поэтому выглядит вполне закономерным, что при переходе команды М. Гинзбурга в 1931 году в Гипрогор (без Охитовича), их подразделение называлось «Секция сборного строительства и планировки».
Уместно вспомнить, что Н.А. Ладовский к этому времени (с 1928 года) возглавлял выделившуюся из АСНОВы АРУ (объединение архитекторов-урбанистов) и ему принадлежит концепция планировочной схемы динамического города и неотъемлемая его часть - авторское свидетельство на жилище из сборного железобетона с объемными жилыми ячейками-кабинами. Эта работа Н.А. Ладовского как бы выполнена по плану «секции сборного строительства и планировки» Гипрогора под руководством М. Гинзбурга.
Максимализм в постановке задачи и формулировке методологии ее решения привел к тому, что профессиональные интересы и возможности методологии конструктивизма и рационализма нашли уровень взаимопроникновения, взаимодополнения. Профессия архитектора набрала в нашей стране действительно максималистскую высоту. Но к этому времени кончался 1931 год и уже очень скоро интересы и задачи архитектуры переместились в другую плоскость. Конструктивистский метод должен был искать себе иную сферу приложения усилий. Конструктивистское напряжение в архитектурно-строительном творчестве на время стало не востребовано.
2. Зеленый город и другие…
Интерес к опыту советской архитектуры и градостроительства 1920-30-х годов устойчиво сохраняется по сей день и, видимо, еще долго не будет «отпускать» от себя исследователей в самых разных странах. Подтверждение тому – многочисленные выставки (каталоги), книги и другие крупные публикации в самых разных странах, которые во множестве появляются вплоть до наших дней и исчисляются уже многими сотнями. Самые разнообразные аспекты экспериментального творчества в эпоху советского авангарда обсуждаются в них. В первую очередь, это: и роль утопического сознания в социально-экономическом эксперименте, и опыт обретения Нового в архитектурно-художественном формообразовании, и становление универсальной методологии организации пространства, и поиски современных приемов градостроительства и градоустройства.
Я сознательно привожу этот перечень, связывая перечисление союзом «и», который по удачному и своевременному наблюдению художника Василия Кандинского должен был символизировать объединительное, системное, архитектоническое по своей природе Начало (архе- в его античной интерпретации) подлинно творческого мышления: стремление к обретению и устройству целого. (См.: В. Кандинский. О духовном в искусстве. 1911 г.)
В этой связи взаимоотношения и профессиональный диалог архитектуры России и Италии – особая тема. Она имеет глубинную историю, и, на мой взгляд, применительно к ХХ веку, к советскому времени еще недостаточно изучена. Исследования самой различной проблематики в границах этой темы имеют весьма плодотворную перспективу, равно как академическую – обретение нового знания об истории этих взаимоотношений, так и практическую, способную оказаться действенно полезной в реальном проектировании и осмыслении практики современного градоустройства.
Достаточно внимательно вчитаться в книги М.Я. Гинзбурга – одного из основоположников, теоретиков и лидеров конструктивизма в России, автора знаменитого экспериментального жилого дома на Новинском бульваре в Москве (Дома Наркомфина, 1927 г.) и целого ряда иных проектов, в том числе и градостроительных – дезурбанистических по своему концептуальному видению, чтобы увидеть, как наследие итальянской классической архитектуры врастало в логику формирования, теорию и практику конструктивистского метода. Короткое тому подтверждение: книга известного и популярного в конце XIX – начале ХХ века французского искусствоведа и писателя Габриэля Сеайля «Леонардо да Винчи как художник и ученый (1452-1519). Опыт психологической биографии» была издана в 1890 году, спустя восемь лет – переведена на русский язык. Уверен, что она не могла пройти мимо внимания М.Я. Гинзбурга – выпускника Миланского Политехнического Университета, равно как и роман Дмитрия Мережковского «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи», над которым автор работал в девяностые годы XIX века. В 1895 году Мережковский публикует в журнале «Северный вестник» стихотворение «Леонардо да Винчи», в нем уже можно увидеть основу той концепции, вокруг которой формируется и содержание романа, и его прогнозное предназначение, и основания современного прочтения проблемы преемственности.
«Пророк, иль демон, иль кудесник,
Загадку вечную храня,
О Леонардо, ты – предвестник
Еще неведомого дня».
Уже в подстрочнике перевода на итальянский видны ключевые для нашего обсуждения слова.
Спустя два года в журнале «Космополис» Мережковский публикует очерк по впечатлениям своего путешествия на родину Леонардо «Селение Винчи (из путевого дневника)». Оговорю сразу, чтобы быть правильно понятым: я не выстраиваю прямой преемственности между Эпохой становления возрожденческой культуры и мировосприятием архитектонической культуры первой трети ХХ века в России. Хотя уместно вспомнить, что спустя уже 2-3 года после проведения конкурса на концепцию «Зеленого города», о наследии архитектуры Возрождения и ее античных истоках в России стали говорить едва ли не больше и заинтересованней, чем где бы ни было. Задача значительно лаконичнее, хотя бы потому что Эпоха нового «Большого стиля», основы которого, по аргументированному мнению М.Я. Гинзбурга (в книге «Стиль и эпоха»), формировались в 20-е годы прошлого века, по сей день не сложилась. Мастера 1920-х годов, таким образом, по сути, также «предвестники еще неведомого дня…»
В рукописи книги М. Мериджи «Зеленый город и другие…» обсуждается один из, на первый взгляд, малых, конкретных, сугубо профессиональных вопросов градостроительства в советской России на переломе 1920-30-х годов: проектирование маленького, по сути сезонного (для летнего отдыха) населенного пункта под Москвой. Однако, все проблемы, переживания, как общественные, так и профессиональные, с этим связанные, требуют столь глубокого проникновения в содержание проблемы и точности в выборе методологии исследования, которые могут быть продиктованы опытом и едва ли не интуитивно сформированы. Но такие интуиции, как известно, складываются годами искренне заинтересованного обретения разнообразного знания. Это, как правило, фокусирует зрение исследователя на главном в предмете своих занятий. На мой взгляд, в фокус внимания Маурицио Мериджи попало действительно едва ли не самое существенное и для понимания взаимоотношений культуры и уровня развития цивилизации в советской России в 1920-30-е годы, и для формирования логики преемственности в применении методологических универсалий, вырабатывавшихся в экспериментальных творческих поисках тех лет, их диалога с сегодняшним днем. Речь идет о драматических взаимоотношениях города и деревни, городского и сельского (деревенского) укладов жизни, урбанистов и дезурбанистов как представителей двух как бы противоборствующих профессиональных подходов в градостроительстве тех лет.
Вернемся к публикациям о Леонардо да Винчи в России девяностых годов XIX века (их, кстати, существенно больше, чем те два научно-художественных, документально-исторических романа, о которых мы вспоминаем в этом тексте). Почему они оказались столь важны для понимания работы Маурицио Мериджи? Оба автора, и Г. Сеайль, и Д.Мережковский, совершили путешествие на родину Леонардо да Винчи. Помните, как назывался очерк Мережковского об этом путешествии? «Селение Винчи (из путевого дневника)». А как это место в переводе на русский язык звучит в романе Г. Сеайля? «Винчи – маленькое местечко».
В разнице традиций восприятия места в России и вне ее – в западной культуре и кроется разночтение того, в каком же населенном пункте родился Леонардо: в том, где исторически сформировался уклад жизни, основанный на крестьянском труде, связанном с землей, или в том, где большая часть жителей – уже наемные рабочие, горожане, как правило, в первых поколениях? «Местечко» или «селение» – в данном случае очень важное разночтение для уяснения проблемы, интересующей в первую очередь, как я понимаю, Маурицио Мериджи. Местечко, на слух русскоговорящего человека, – маленький, провинциальный, весьма небогатый, но все-таки больше город, нежели село. Селение, в устах Мережковского, – это, скорее богатое, зажиточное, крупное, но все-таки, село – деревня, а не городской «населенный пункт». Суть этого двойного содержания образа и уклада жизни – одновременно крестьянского, деревенского и городского (пожалуй, важно подчеркнуть, что именно в такой последовательности) и легла в основание многих теоретических, экспериментальных, проектных поисков в 1920-30-е годы. Закрепилось понятие «поселок городского типа», фиксирующее двойное по существу содержание жизни, при котором большинство жителей совмещали, чаще всего посезонно и крестьянский труд на земле, и наемный – на производстве.
Несколько любопытных и уместных здесь цифр. В СССР в 1926 году насчитывалось 709 городов, 1216 поселков городского типа; в 1939 году городов – 923, поселков городского типа 1450, в 1959 году соответственно –1679 и 2940, а в 1964 году число поселков городского типа еще больше – 3293. («Жилищное строительство в СССР. – М., 1965. С.5)
Давайте заглянем еще в один справочник с тем, чтобы глубже вникнуть в предмет занятий Маурицио Мериджи в этой работе.
В СССР в 1926 году насчитывался 91 город с населением более 50 тысяч человек. В 1939 году таких городов стало 174 (без прибалтийских республик) («Справочник архитектора». Том II.Градостроительство. – М. 1946. С.50-51). Едва ли не вдвое увеличилось число городов с населением 50 и более тысяч жителей практически за 10 лет. Поселки городского типа в основном формировались при различных производствах, но, кроме этого, были и поселки – курорты, для сезонного отдыха – дачные поселки для горожан, которые хотелось создавать с учетом городского уклада жизни дачников. Однако сельский труд для большинства из них был неизменной потребностью. Сосуществование двух укладов жизни становилось непреодолимой необходимостью большинства для горожан в первом поколении.
Дворянская усадьба (отчасти), загородная дача зажиточных горожан на рубеже XIX и ХХ веков, а также село, деревня, местечко, поселок городского типа – самые разные уклады жизни, в том числе и вновь обретаемые, а, точнее, предполагаемые в недалеком будущем, участники многочисленных конкурсов тех лет (конкурс на «Зеленый город» – поселок под Москвой – один из наиболее ярких из них по составу участников и результатам) пытались так или иначе слить в единое целое нового по сути, отвечающего и современных для 1920-х годов социально-общественным и экономическим условиям проживания, и вбирающим в себя представления о том, каким может быть жизнетворчество и, как следствие, градостроительство в неотдаленном будущем.
Жизнеустройство и градостроительство, реализующее широко известную «формулу» отца Павла Флоренского: «Миропонимание – это пространствопонимание» – имеют значимую перспективу. И именно ему (Флоренскому) принадлежит ставшая впоследствии еще более популярной (поскольку современные авторы именно с ней связывают «генетические» корни топологии как современного нам способа описания пространства и пути) концепция перехода из плоскости в пространство, изложенная в книге «Мнимости геометрии», опубликованной в 1921 году. (См., например: М. Мамардашвили. Психологическая топология пути. – М., 1997).
Почему об этом нельзя не вспомнить здесь? Потому что многолетние усилия Маурицио Мериджи и по изучению советской архитектуры 20-30-х годов прошлого века, и современные градостроительные эксперименты для Ломбардии и других мест, вплоть до Китая, реализуются в рамках градостроительного искусства – метода, вбирающего в себя интересы планировочного (на плоскости) градостроительного мышления и объемного, размышляющего о градоустройстве в границах объемно-пространственной композиции.
По моему убеждению, это одна из наиболее глубоких и сложных, но во всех случаях, неотъемлемых сфер профессионального, творческого, собственно архитектонического проникновения в проблематику градоустройства.
Урбанистическая наука во всем своем многообразии не может исключить градостроительное искусство из размышлений о городе. В подтверждение напомню здесь о выставке работ миланских архитекторов-градостроителей, в том числе и преподавателей градостроительного факультета Политехнического Университета, проектных концепций для Милана на стадии «до приглашения инвестора и заказчика», которая с большим успехом готовилась и демонстрировалась в 1996-98 гг. в Голландии и пяти городах России: Москве, Санкт-Петербурге, Нижнем Новгороде, Казани и Самаре. Итоги обсуждений и выставки на многочисленных семинарах и знакомство итальянских коллег с градостроительной ситуацией в российских городах в середине 1990-х годов, когда удержать проблематику градоустройства в границах градостроительного искусства, диалога архитектора с городом было ощутимо трудно, имели заметный резонанс и сложились в книгу-отчет «Путешествие в Россию» («Viaggio in Russia», 1998).
Путешествие – слово здесь осмысленно знаковое, опять имеющее двойное значение: пространственное знакомство с архитектурой и градостроительством в самых разных российских городах, столичных и поволжских, и временнoе – прикосновение к началу, «архе-» – в данном случае опять-таки в послереволюционной ситуации (как в 1920-е годы), радикально изменяющей социально-экономический уклад общественной и городской жизни в послесоветской России.
Жанр путешествий весьма распространен в это время. Уместно вспомнить здесь о книге по результатам путешествия в Москву Жака Дерриды, в которой он, кстати, с горечью упоминает о том, что его концепцию деконструктивизма, как правило, плохо понимают и несправедливо критикуют, так как не воспринимают интонационной протяженности и предложенного им понятия «опространствливание», которое в России, с ее расширительной смысловой трактовкой понятия «пространство» (расширительной и в географическом, и в семантическом смыслах) имеет существенно больше оснований для адекватного понимания. («Жак Даррида в Москве: деконструкция путешествия» - М., 1993)
И тут же рядом надо упомянуть о книге Т.В. Цивьян «Семиотические путешествия», в которой «образ другого» реализуется (воспринимается) в основном через итальянские впечатления автора и некоторых героев книги – поэтов Баратынского, Ахматовой.
Взаимоотношения городского и сельского укладов жизни опять становятся актуальными. Я пишу – «становятся», как и «современность» – наши коллеги в 1920-е в настоящем, текущем времени, т.е. актуальны они и сегодня, спустя десять лет: в феврале-марте 2007 года в Роттердаме проходила выставка, осмысливающая эволюцию и современные проблемы диалога города и деревни. На Центральном телевидении в России, в Москве (канал «Культура») в конце марта этого же года записывалась программа – диспут на ту же тему: город и деревня. Возможно ли их гармоничное сосуществование и чем тут может быть полезен опыт 20-х годов в Советской России прошлого века?
В чем специфика, уникальность, единичность и прогнозная перспектива советского эксперимента в 1920-е годы? Не выходя далеко за научные интересы этой книги надо в первую очередь говорить о четырех проблемах:
- социальный эксперимент и во взаимоотношениях города и деревни, в том числе, жизнеустройство в новых условиях;
- проблема пространства, его культурное переживание, установление связей (и не только транспортных), создающих принципы организации пространства;
- формотворческие идеи, проблема для обсуждения в границах градостроительного искусства, вполне уместная. Особенно, если нас интересует новое в формообразовании и организации пространства;
- как происходило становление концепций урбанистов и дезурбанистов в интересующее автора книги время.
На последнем нельзя не остановиться, хотя бы потому, что знание исторических реалий тут зачастую уступает пока мифологии, в которой закрепилось искреннее убеждение о противостоянии профессиональных интересов и творческих концепций урбанистов и дезурбанистов.
Внешне это противостояние выглядит достаточно убедительно. Урбанисты приветствуют «движение к городу», а дезурбанисты – явные противники «тотальной урбанизации» и приверженцы концепции Города-сада и других «разрушающих» урбанизированный город подходов к градоустройству (книгу Камилло Зитте «Художественные основы градостроительства также хорошо знали в России тех лет).
А как было на самом деле и почему знать это так важно? И почему стоит обратить внимание на книгу Маурицио Мериджи? Она задумана и устроена (насколько можно судить по результатам) как одно из отдаленных следствий конструктивистской методологии применительно к обсуждению урбанистической проблематики.
Юрий Волчок, профессор Московского архитектурного института